Сегодня мне хотелось бы написать о папе...
Если постараться суммировать ключевые качества его характера, прежде всего это были: сдержанность, внутренняя доброта, погруженность в себя. Ровная, спокойная мягкость, врожденные скромность и интеллигентность. Терпение к обстоятельствам жизни - бесконечное терпение, свойственное белорусской крови, порою даже чрезмерное: то, против чего кто-то бы взбунтовался, а другой разрубил бы с плеча, он со свойственной ему деликатностью переносил, но, увы, многое и носил в себе… Возможно, кому-то он мог показаться даже слишком мягким человеком, но мягкость, благожелательность и всё стоящее за ними - эти качества на вес золота.
Однажды у нас состоялся разговор, который перевернул все мое представление о папе и его отношении к нам, его детям. (В юности у нас мало случалось таких разговоров, я привыкла к его молчаливой сдержанности, да и сама в своем переходном возрасте не располагала к откровенности). В тот момент я поняла, что фактически все, что он делал и делает, было ради нас… Тогда всё встало на свои места, и главное, я увидела его подлинную искреннюю любовь, о которой он никогда не говорил вслух, но которую показал самой своей жизнью. Я счастлива, что это произошло, поскольку тот момент опрокинул всякое недопонимание, которое когда-либо было между нами, все когда-либо возникавшие обиды или недомолвки. Он показал пример родительской мудрости и подлинного отношения к детям, который и я надеюсь пронести в собственной жизни. С детства помню его терпеливое и доброе отношение ко мне, а позже - к моей сестре. Во всех спорных ситуациях он не ругал, не осуждал, но всегда старался поговорить: спокойно, по-доброму выяснить, что произошло и почему; вместе во всем разобраться и сделать выводы. Теперь я понимаю, что он был родителем, который умел слышать своего ребенка, видеть его личность, и что не менее важно – принимать его таким, какой есть. Однажды, много позже, уже во взрослом моем возрасте возникла ситуация, когда я собиралась сделать спорный, но решительный шаг. В семье это вызвало резкое неприятие. А он выслушал меня (он умел слушать!) и спросил одно: уверена ли я в своем решении - и если да, то он готов меня поддержать… Обстоятельства определили всё сами: сложилось не так, как ожидалось, и мой шаг не был предпринят. Но как важно для меня, что папа был готов принять мой выбор! Это отношение многому научило - папина сдержанная доброта и мягкая поддержка стали стержнем и фундаментом моей жизни.
Ему не свойственно было давить, он всегда был ровным, я не помню случая, чтобы он кричал. Конечно, как любой человек, он бывал и раздраженным, и уставшим, и недовольным, и не правым. Но я никогда не видела его злым, недоброжелательным, обидчивым или склочным. Хотя доподлинно знаю, что многое коробило его, и прежде всего – хамство, бескультурье, косность. Его всегда тянуло в Питер, он верил, что люди там другие. Кроме того, это был город его детских воспоминаний, любовь к которому привила папина мама, моя бабушка, а первые впечатления (наверное, навсегда врезавшиеся в память) относятся к дням, когда они гостили у двоюродного дедушки, жившего в самом центре, на Невском проспекте (от площади Восстания - первая арка налево). Более поздний период жизни в Ленинграде, в годы учебы, стал для папы, возможно, самым счастливым временем, воспоминания о котором он пронес до последних дней. В последние месяцы он дважды приезжал в Петербург, и мы, по счастью, успели объехать и обойти все значимые для него уголки города, еще не зная тогда, что эти прогулки окажутся последними - пр. Карла Маркса (теперь Большой Сампсониевский), ул. Ленская, Марсово поле, Лисий нос, ДК им. Горького, гостиница "Азимут", Капелла... Он делился воспоминаниями, связанными с этими местами. Второй из этих приездов стал последним: он ушел из жизни в своем любимом городе и, по какой-то "неслучайной" случайности, последние дни своей жизни территориально провел рядом с дорогой ему улицей Ленской (там до сих пор находится общежитие Института культуры, где наша семья жила в первые годы моей жизни). Последняя наша прогулка началась у площади Восстания: мимо дома, где он гостил в детстве, через весь Невский - на Дворцовую и, по набережной, на Исаакиевскую площадь. В этот вечер мы случайно оказались у Капеллы, где папа в молодости был рабочим сцены, и, по удивительному стечению обстоятельств, именно в этот момент ему неожиданно позвонили и попросили играть в завершающем концерте конкурса "Виртуозы Гитары", который как раз должен был проходить там через час. (С этим конкурсом был связан последний приезд: папа вместе с его студентами приняли в нем участие). Папа согласился и сказал потом, что ему приятно было бы выступить на этой сцене, связанной с воспоминаниями его молодости. Понервничал, поскольку предупредили слишком поздно. Увы, предупредили действительно поздно: с собой не было инструмента, студент тоже не был готов играть - выступление не состоялось. А как жаль! Так случилось, что в тот же вечер его забрала скорая... Днем раньше мы успели также посетить Петергофский дворец, в котором папе ранее не довелось побывать ни в молодости (в те годы он был закрыт), ни во время последующих приездов в Петербург... Папа ушел, успев побыть на прощание с каждой из нас - со мной в Петербурге, с моей сестрой - накануне отъезда на катке, куда они любили ходить. В последние два года, прошедшие после первой больницы, он еще немало успел поиграть со своим близким другом и музыкальным соратником Владимиром Родионовым, в том числе - два концерта на сцене "Резиденции королей", 5 июля и 6 сентября 2017 г., последний - с известной джазовой певицей Ольгой Пирагс. Успел объехать и повидаться со всеми близкими из Беларуси, включая тех, кого не видел много лет, и навестить город своего детства - Дубровно. К счастью, судьба дала шанс все это осуществить, подарив эти два года его жизни…
Папа был первоклассным музыкантом. Серьезный и вдумчивый, он учил студентов собственным примером. В нем не было тщеславия или гордости, до всего он доходил собственным умом и трудом, учась по записям у исполнителей мирового уровня. Он рассказывал, как на определенном этапе ему пришлось перестраивать свой исполнительский аппарат, буквально переучиваться, добиваясь свободы в игре. Радовался каждой своей удачной импровизации или высокой оценке его игры серьезными профессионалами (такими, например, как Реджи Уоркмэн или Джейми Девис), при этом знал, к чему еще нужно стремиться. Он ставил перед собой очень высокую планку, удивительно, как ему удалось не изменить себе, учитывая непростые обстоятельства жизни – многие годы на съемных углах, без собственного крова, перебиваясь с копейки на копейку. Всегда на нескольких работах (одно время доходило до семи одновременных мест работы и подработок). Сколько себя помню – папы не было дома, часто он уходил утром, а возвращался поздно ночью. В те редкие часы, когда он не был на работе, я видела его сидящим с инструментом в руках и тихо, интровертно что-то на нем играющим (когда нужно, он умел заниматься почти беззвучно - слышно было даже не музыку, а только клацанье струн и скольжение пальцев по грифу). В то время многим пришлось пройти через подобные трудности - но музыкантам особенно, и особенно молодым людям, которым в этот сложный период пришлось в одиночку подниматься буквально с нуля на новом месте и с маленьким ребенком, без какой-то материальной базы и помощи родителей. Их привычка жить на износ, не жалея себя, не могла не отразиться на здоровье, которое отказало раньше, чем папа дождался долгожданной пенсии и отдыха...
В какой-то момент ему, конечно, стало «тесно» в Калининграде. Отдушиной были поездки на IASJ Jazz meeting и другие фестивали, где выпадала счастливая возможность играть и знакомиться с профессионалами мирового уровня, знакомства с гастролирующими музыкантами (Дэйв Либман, Роза Кинг, Стэнли Джордан, Билл Уорфилд, Джин Перла, Карлхайнц Миклин, Ярослав Сметана, Збигнев Намысловский, Збигнев Щераньский, Кэти Дайсон, Эд Сарат, Димос Димитриадис, Джефф Сигал, Михаэль Кюттнер, Ари Волинез, Михаил Суджян и другие) – а в собственном городе игра с Александром Смирновым (которого считал своим учителем в джазе), Владимиром Родионовым, Михаилом Рейном, Юлием Малышевым и другими знаковыми музыкантами города. Он с гордостью сказал однажды, что уже 20 лет играет только джаз, даже на подработках. Подчеркнув – только джаз. В последние годы я видела, что папа часто играет и без инструмента, импровизируя в уме. (С возрастом его погруженность в себя увеличилась). Он не сочинял ничего специально, считая импровизацию «композицией на ходу», но время от времени музыка приходила: иногда он делился тем, что во сне слышал какую-то замечательную тему, но поленился записать сразу же, а утром уже не мог вспомнить. Иногда делал наброски, но не относился к этому всерьез. И все же за последний год он написал три джазовые темы (что-то написано в это время, что-то уже было в виде эскизов). Две их них, «Minor Song» и «Singing Spring», были исполнены на «Виртуозах гитары» в дуэте со студентами Володей Денисовым и Денисом Ризоватовым, а третью я слышала только в его собственном исполнении – у него была мысль записать ее позже и с посвящением отправить Дэвиду Куолли (пьеса характерно «гитарная», светлая и перекликается с его стилем).
В музыке его всегда коробила профанация, не раз он сетовал, что в России очень мало настоящего джаза, и мало кто играет его по-настоящему. В музыкальном образовании резала сложившаяся разобщенность теории и практики, ставшая уже общим местом: зачастую исполнители недостаточно серьезно относятся к теоретической базе, тогда как теоретикам не хватает живой музыкальной практики – исполнительской и творческой. Он понимал, что для настоящего музыканта не может быть разделения профилей или «неважных» дисциплин, поскольку специальность в действительности объединяет всё: игру, сольфеджио, теорию, импровизацию, музыкальный кругозор. Все взаимосвязано, одно переходит в другое - и всё это и есть его дело, профиль и специализация.
Возвращаясь к характеру и внутреннему облику, хочется сказать в завершение, что папа был глубокий интроверт, но с ним хорошо и легко было молчать. Его доброта отражалась в интонации, взгляде, паре сказанных фраз. С ним было легко и очень весело, когда на него нападало шутливое настроение. И он был щедрым к нам – не только в подарках, но и душевно, эмоционально (при всей сдержанности он оставался открытым человеком - редкое качество!) Я не слукавлю, если скажу, что это был настоящий пример спокойного, неброского благородства души и родительской любви. Для нас, дочерей, лучшего отца быть, наверное, и не могло.
